Как-то меня назвали святым. На деревенском базаре. Я что-то покупал, одна старушка и говорит другой: «Давай ему с ящиком, вернет - не сомневайся. Он - святой». Оказалось, что у них так принято называть всех, кто в Церковь ходит. Представляете, какое доверие и какая ответственность! Хотя мы-то с вами знаем, что это вовсе не показатель: можно десятилетиями в храм ходить и оставаться новоначальным, которому «не в чем каяться». А можно не ходить и быть глубоко верующим. Впрочем, это исключения из правил, но в двадцатом веке их было не так уж и мало...

Моя бабушка Вера Константиновна, как советская учительница, и думать о церкви не могла. И икон в ее доме не было. Но, как потом выяснилось, маму мою крестили и нас с сестрой тоже. Тихонечко, подпольно. Но чтобы бабушка когда-нибудь молилась - я не помню.

Может, и молилась, ведь ложилась она, когда я уже спал, вставала - когда еще спал. Как только все успевала, и не только ведь по дому! Пекла очень вкусные струдли, трубочки с кремом, другие вкусности. Приготовила однажды знакомым на семейное торжество - и потом, если у кого свадьба - к ней. Никому не отказывала. И денег не брала. Но когда после выхода на пенсию начали с дедушкой строить новый дом в соседнем райцентре, чуть ли не полдеревни ездило помогать. А желающих было еще больше.

Уважали, и не только за пироги. Она мне всегда говорила: «Если человек сделал тебе что-то плохое, сделай ему в пять раз больше, но хорошего». Как же часто я вспоминал потом эти слова!

Был я у бабушки первым и любимым внуком. И любовь эта была взаимной. Любил так, как могут любить только дети. И делал ей иногда больно, так больно, как могут делать только самые близкие люди.

Как-то выхожу из трамвая, а на остановке бабушка Вера, а рядом три здоровенные сумки: «Я же писала, чтобы встретили. Наверное, не получили. Беги-ка домой за подмогой».

Я и побежал. Но во дворе ребята играли в футбол. Не знаю, как так получилось, но очнулся, когда услышал свое имя. Бабуля стояла на краю двора, а рядом с ней неподъемные сумки. Больше часа передвигала одну на несколько метров, потом возвращалась за второй, третьей, а я в это время играл в футбол.

Уходила Вера Константиновна мучительно. Диабет неожиданно уложил в постель. Отняли ногу, потом резали выше и выше. А когда шансов не осталось - отпустили из больницы домой и поддерживали, как могли, обезболивающими.

Мама и другие родственники ухаживали за больной, меня, мальчишку, берегли, и позвали лишь в последние дни. Знал, что будет тяжело, но не думал, что настолько. Невыносимо час-второй сидеть у постели, мучиться от мучений родного человека, оттого, что ничем не можешь помочь. И никто уже не может.

Полумрак, койка, стол, заставленный лекарствами. И лимон, по большому блату купленный, но так и не съеденный. Высохший, сморщенный, как бабуля. А еще запах. Медикаментов, разлагающейся плоти. Запах смерти. Чтобы не сойти от всего этого с ума, я отгородился книжкой. Бабушка Вера приходила в себя, искала мои глаза и не находила их. Я бездумно листал Шекспира.

«Какие же вы, мужики, жестокие», - эта фраза застряла в моем мозгу и нарывала там много лет...

...В конце восьмидесятых я работал в Киеве в республиканской газете. До общежития километра два-три часто ходил пешком. Думал о разном, часто вспоминал бабушку Веру. В тот день - тоже. Наболелый грех опять поднялся к самому горлу, а сверху давили стальные тучи, висели прямо над головой. И вдруг прорвало, хлынуло: с неба и из меня. Навзрыд.

Отмерил я дорогу от издательства до общежития и назад раза три. Наверное, это и была моя первая дорога к храму. Но до него был еще не один год.

А бабуля перед смертью пришла, да нет, вернулась к Богу. Просила и каялась, каялась и просила: «Прости меня, Господи, прости, Родненький. Господи, забери меня к себе. Забери...»

Разве мог Он ее, такую, не забрать.

Подписные индексы:

газета «Начало» - 21758
«Начало» (толстушка) - 90089
детский журнал «Богдан» - 01614
«Православный календарь настенный и настольный» - 90256